Как Ростоцкий снимал фильм «А зори здесь тихие»

– Этот фильм – благодарность женщинам, которые пошли на войну, – вспоминал позже Станислав Ростоцкий. – В Великую Отечественную в Советской армии было 300 тысяч доброволок по 17-18 лет. Одной из них я обязан жизнью. На своих руках меня вытащила из боя медсестра – Аня Чегунова.

Справа озеро, слева озеро, на перешейке глухой лес, в лесу — шестнадцать гитлеровских диверсантов, и должен старшина Васков задержать их силами пяти девушек-зенитчиц, вооружённых трехлинеечками.
В киногруппе было много фронтовиков, поэтому перед утверждением актрис на роль был устроен кастинг с голосованием за каждую девушку.
Пять девушек-зенитчиц, пошедшие за Васковым в лес, — это пять точных портретов эпохи.

До Ольги Остроумовой на роль Жени Камельковой пробовались много актрис. Но Ростоцкий остановил свой выбор именно на ней. Примечательно, что Остроумова была единственной для кого «А зори здесь тихие…» не были дебютом. До этого она уже успела сняться в фильме «Доживём до понедельника» у того же режиссера. Остроумову едва не сняли с роли — проблемы возникли с гримом.
— Меня выкрасили в рыжий цвет и сделали химию, — рассказывает Ольга Остроумова. — Все завивалось мелким бесом, что мне страшно не идет. Первые кадры получились нелепые. На режиссера Ростоцкого стало давить начальство, требовали снять меня с роли. На что Станислав Иосифович ответил: «Перестаньте ее гримировать и оставьте в покое». И меня оставили в покое на неделю – я подзагорела, химия начала сходить, и как-то все само собой исправилось.

А Елену Драпеко с роли Лизы Бричкиной действительно сняли. На время.
— В сценарии Лиза Бричкина – румяная, бойкая деваха. Кровь с молоком, титьки колесом, — смеется Елена Драпеко. — А я-то была тогда второкурсница-тростиночка, не от мира сего немножко. Я занималась балетом, играла на рояле и скрипке. Какая у меня крестьянская хватка? Когда отсмотрели первый съемочный материал, меня отстранили от роли.
Но потом жена Ростоцкого Нина Меньшикова, увидев отснятый материал на студии Горького, позвонила Ростоцкому в Петрозаводск и сказала, что он не прав. Ростоцкий еще раз посмотрел материал, собрал съемочную группу, и они решили меня оставить в роли. Мне вытравили брови, нарисовали штук 200 рыжих веснушек. И попросили поменять говор.

— Ростоцкий заставил нас поверить в реальность смерти, – рассказывает Екатерина Маркова . — Когда Иру Долганову, игравшую Соню Гуревич, начали гримировать, нас увели, чтобы мы не видели этого процесса. Потом мы пошли к месту съемок — расщелине, где должна была лежать Соня. И увидели то, от чего было в обморок упасть: совершенно не живое лицо, белое с желтизной, и страшные круги под глазами. А там уже камера стоит, снимает нашу первую реакцию. И сцена, когда мы находим Соню, получилась в фильме очень реалистичной, просто один в один.

— Когда мою грудь в сцене смерти Сони намазали бычьей кровью и на меня стали слетаться мухи, то у Ольги Остроумовой и Екатерины Марковой стало плохо с сердцем, — говорит Ирина Долганова. — На съемочную площадку пришлось вызывать «скорую».

— Меня в этом фильме чуть взаправду на тот свет не отправили, – вспоминает Екатерина Маркова,  – Помните сцену, когда я, испугавшись, выбегаю из кустов с криком «Мама!» и получаю выстрелы в спину? Ростоцкий решил снять крупный план спины – так, чтобы были видны дырочки от пули и кровь. Для этого изготовили тонкую доску, просверлили ее, «смонтировали» пузыречки искусственной крови и закрепили мне на спину. В момент выстрела электрическую цепь должно было замкнуть, гимнастерка должна была прорваться изнутри и хлынуть «кровь». Но пиротехники просчитались. «Выстрел» оказался куда мощней, чем планировалось. Мою гимнастерку разорвало в клочья! От увечья меня спасла лишь доска.

В живых останется только старшина Васков. «Дело происходит в сорок втором году, — говорил писатель Борис Васильев, — а я немцев образца сорок второго хорошо знаю, мои основные стычки с ними происходили. Сейчас такими могут быть спецназовцы. Метр восемьдесят минимум, отлично вооружённые, знающие все приёмы ближнего боя. От них не увернёшься. И когда я столкнул их с девушками, я с тоской подумал, что девочки обречены. Потому что если я напишу, что хоть одна осталась в живых, это будет жуткой неправдой.

Там может выжить только Васков. Который в родных местах воюет. Он нюхом чует, он здесь вырос. Они не могут выиграть у этой страны, когда нас защищает ландшафт, болота, валуны».
Натурные съёмки начались в мае 1971 года в Карелии. Съёмочная группа жила в петрозаводской гостинице «Северная». Только в ней не было перебоев с горячей водой.
Ростоцкий придирчиво отбирал актрис на роли девушек-зенитчиц. Перед режиссёром за три месяца подготовительного периода прошли несколько сотен вчерашних выпускниц и действующих студенток творческих вузов.

Съёмки на болоте были трудными с технической точки зрения. Кинокамеры установили на плотах, с них и снимали.
— Играла я эпизод гибели в болоте без дублера. — рассказывает Елена Драпеко. — Сначала Ростоцкий попробовал что-то снять издали, не со мной. Получилось то, что мы называем «липой». Зритель просто не поверил бы нам. Решили снимать «вживую», в настоящем болоте, чтобы стало страшно. Заложили динамит, рванули, образовали воронку. В эту воронку стеклась жидкая грязь, которую на Севере называют дрыгвой. Вот в эту воронку я и прыгала.  В Карелии ведь вечная мерзлота. Болото-то оно болото, но вода только на двадцать сантиметров прогревалась, а потом начиналась ледяная крошка. Ощущение, я вам скажу, не из приятных. Каждый раз, после очередного дубля, меня мыли и сушили. Из холода — да под горячую воду. Немного отдыха, и — новый дубль.

5 октября группа вернулась в Москву. Однако к съёмкам в павильоне приступили только через полторы недели: Мартынов, Остроумова и Маркова с театром ТЮЗ отправились на гастроли в Болгарию.
Когда все зенитчицы оказались в сборе, приступили к съёмкам эпизода в бане. Пять часов Ростоцкий уговаривал девчат сняться обнажёнными, но они отказывались, так как были воспитаны в строгости.
— Мы очень сомневались в этой сцене и изо всех сил пытались отказаться: берите дублерш, снимайте их в банном пару, а мы не будем голыми сниматься! — рассказывает Ольга Остроумова. Ростоцкий убеждал, что это очень нужно для фильма: «Вы же всё время в сапожищах, в гимнастёрках, с ружьями наперевес, и зрители забудут о том, что вы женщины, красивые, нежные, будущие мамы… Мне нужно показать, что убивают не просто людей, а женщин, красивых и молодых, которые рожать должны, продолжать род». …Споров больше не было. За идею мы пошли.
На киностудии подбирали женскую операторскую бригаду, искали осветителей-женщин, и условие было одно: на съёмочной площадке из мужчин только режиссёр Ростоцкий и оператор Шумский — и то за плёнкой, огораживающей баню. Но, как все помнят, в Советском Союзе секса не было, поэтому киномеханики на местах частенько вырезали эти знаменитые кадры.

Вспоминает Елена Драпеко:

Собрание по поводу этой сцены длилось четыре часа. Нас уговорили. Был выстроен павильон под названием «Баня», введен специальный режим съемок, поскольку мы поставили условие: ни одного мужчины во время этой сцены на студии не должно быть. Более целомудренной процедуры и представить невозможно. Исключение было сделано только для режиссера Ростоцкого и оператора Шумского. Обоим было по пятьдесят — для нас древние старики. К тому же они были закрыты пленкой, в которой были вырезаны две дырочки: для одного глаза режиссера и для объектива камеры. Репетировали мы в купальниках.

Девушки репетировали все в купальниках, и лишь на съёмку разделись. Все эти мочалки, шайки, пар… Потом купальники сняли. Мотор. Камера. Начали. А за павильоном была специальная установка, которая должна была нам поддавать пар, чтобы действительно все было похоже на настоящую баню. И около этой установки оказался некий дядя Вася, «не обговоренный», который должен был следить за ее работой. Он стоял за фанерной перегородкой, и поэтому мы его на репетиции не видели. Но, когда запустили камеру, пошел пар, вдруг раздался дикий вой, как от фугасной бомбы: «У-у-у!..» Грохот! Рев! И в павильон влетает этот дядя Вася в ватнике и в сапогах, а мы голые на полках, намыленные…И произошло это потому, что дядя Вася «загляделся в кадр»… Никогда он столько голых женщин не видел.
Сцену всё-таки отсняли. На экране в ней солировала — шестнадцать секунд! — Ольга Остроумова.
С банным эпизодом потом было много проблем. После первого просмотра картины начальство потребовало вырезать откровенную сцену. Но Ростоцкому каким-то чудом удалось её отстоять.
В «Зорях…» была и другая сцена, где девочки-зенитчицы загорают голышом на брезенте. Режиссёру пришлось её убрать.

На роль старшины Васкова режиссёр хотел пригласить известного исполнителя. Рассматривалась кандидатура Георгия Юматова. Потом появился молодой артист столичного Театра юного зрителя Андрей Мартынов. Его и утвердили на роль.
Вначале режиссер сомневался в выборе актера, но Мартынова тайным голосованием утвердила вся съемочная группа, в том числе осветители и работники сцены. Для съемок Мартынов даже отрастил усы. С режиссером они условились, что у Васкова в фильме будет своеобразный говорок — местный диалект, а поскольку Андрей родом из Иваново, ему было достаточно просто говорить на окающем языке. Роль старшины Васкова в фильме «А зори здесь тихие…» стала для него звездным дебютом — 26-летний актер сыграл немолодого старшину удивительно естественно.
Андрей Мартынов открыл в своём старшине Васкове замечательную человеческую глубину. «Но если бы вы видели, как начиналась с ним работа над „Зорями…“, — говорил Ростоцкий. — Мартынов ничего не мог. Он при такой „мужиковатой“ внешности крайне женственен. Он не умел ни бегать, ни стрелять, ни рубить дрова, ни грести, — ничего. То есть необходимых по фильму физических действий он совершать не мог. Из-за этого он ничего не мог и играть. Но работал, научился кое-чему. И в какой-то момент я почувствовал, что дело пошло».

Писатель Борис Васильев приезжал на съёмки всего один раз. И остался очень недоволен. Сказал, что является поклонником спектакля Любимова, а вот с концепцией фильма не согласен.

Горячий спор у Ростоцкого с Васильевым вызвала сцена смерти Риты Осяниной. В книге Васков говорит: «Что ж я скажу вашим детям, когда они спросят — за что вы наших мам погубили?» И Рита отвечала: «Мы не за Беломоро-Балтийский канал имени товарища Сталина воевали, а мы за Родину воевали». Так вот, Ростоцкий наотрез отказался вставлять эту фразу в фильм, потому что это взгляд из сегодняшнего дня: «Какой ты, Боря, смелый, батюшки мои, вдруг, значит, про это сказал. Но Рита Осянина, доброволка, комсомолка 42-го года. Ей даже в голову не могло такое прийти». Борис Васильев возражал. На том и разошлись…

Ростоцкого очень задели слова писателя Астафьева, заявившего, что в кино нет правды о войне, героини, когда их убивают пулями в живот, поют романс «Он говорил мне: будь ты моею». Это, понятно, о Жене Комельковой. «Но ведь это же передёрнуто, — возмущался режиссёр. — Никто её не убивает в этот момент пулями в живот, её ранят в ногу и она, превозмогая боль, вовсе не поёт, а выкрикивает слова романса, который тогда, после „Бесприданницы“ был у всех на устах, и увлекает за собой в лес немцев. Это вполне в характере бесшабашной героической Женьки. Очень обидно читать такое».
Ростоцкий сам фронтовик. Когда он картину монтирован, он плакал, потому что ему было девочек жалко.

Председатель Госкино Алексей Владимирович Романов заявил Ростоцкому: «Неужели вы думаете, что мы когда-нибудь выпустим этот фильм на экран?» Режиссёр растерялся, не знал, в чём его обвиняют. Три месяца картина лежала без движения. Потом выяснилось, что необходимо внести поправки. И вдруг в один прекрасный день что-то переменилось, и оказалось, что «Зори…» вполне достойны широкого экрана.
Более того, картину отправили на Венецианский фестиваль. Этот праздник кино запомнился актрисам на всю жизнь.

На предварительном просмотре для журналистов Ростоцкий пережил ужасные минуты. До этого был показан двухсерийный турецкий фильм, зрители уже осатанели, а тут им ещё показывают какой-то двухсерийный фильм про девочек в гимнастёрках. Хохотали всё время. Через двадцать минут, по признанию Ростоцкого, ему захотелось взять автомат Калашникова и всех перестрелять. Расстроенного режиссёра вывели из зала под руки.

На следующий день был просмотр в 11 часов вечера. «Зори…» длятся 3 часа 12 минут. «Я прекрасно понимал, что картина провалится: две с половиной тысячи людей, смокинговый фестиваль, картина идёт на русском языке с итальянскими субтитрами, перевода нет, — делился своими впечатлениями Станислав Ростоцкий. — Я шёл в своём смокинге, который второй раз в жизни надел, и меня держали под руки, потому что я просто падал. Я решил, что буду считать, сколько людей уйдёт с картины. Но как-то не уходили. А потом вдруг в одном месте раздались аплодисменты. Самые дорогие для меня. Потому что это были аплодисменты не мне, не актёрам, не сценарному мастерству… Вот этот враждебный зал в Италии, он вдруг стал сочувствовать девочке Жене Комельковой и её действию. Это было самое главное для меня».

Первый показ фильма за рубежом в Венеции и Сорренто произвел настоящий фурор. В кинотеатре «Россия» очередь стояла в течение месяца. Картина стала лауреатом нескольких международных кинофестивалей, а американской академией киноискусства она была признана одной из пяти лучших мировых картин года. Фильм получил приз на Венецианском фестивале, а через год после выхода на экран был номинирован на «Оскара», но уступил главный приз картине Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии». Тем не менее «Зори…» закупили по всему миру.

– И все же, когда фильм вышел на экраны, многие не обратили внимания на его главную идею, – говорил Ростоцкий. – А она заключается в центральной фразе картины: «На таком-то фронте ничего существенного не произошло…». Мы не раз ее слышали по радио. Она звучит и в моей картине, но звучит для того, чтобы сказать: «Да, конечно, ничего существенного не произошло, но пять  прекрасных людей погибли».

Полностью: http://www.spletnik.ru/blogs/govoryat_chto/169020_a-zori-zdes-tikhie-o-filme

Реклама

Как Ростоцкий снимал фильм «А зори здесь тихие»: 4 комментария

  1. Мне было 17 лет, когда увидела фильм. Я плакала каждую серию. И сейчас читала и слезы текли.. я по-ночам спать не могла 😦 Никогда не забуду этот фильм! И посмотреть второй раз так и не смогла …

  2. Как в советское время трудно давалось отстаивать свои идеи, снимать, действительно, народные фильмы, в которых всё правда…

      1. Доносить свои идеи сложно во все времена. Просто сложности разные. Преодоление чиновнической бюрократии и отсутствия свободы выражения — это зачастую труднопреодолимые препятствия.
        Сейчас другие проблемы — но для художника они не связаны настолько с самовыражением.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s